Этика симуляций: будут ли виртуальные люди счастливы?

    Ежели вы когда-нибудь игрались в ролевые игры — будь то онлайн либо старомодный двор — вы понимаете, как только не сложно привязаться к собственному аватару, другими словами вжиться в участие «казака-разбойника». Вы практически чувствуете боль, когда персонажа лупит тролль, поджаривает огнедышащий дракон либо убивает шаман. Южноамериканский социолог (и завзятый игрок в компьютерные игры) Уильям Симс Бейнбридж завел эти взаимоотношения гораздо далее, создав виртуальные мнения 17 почивших пенисов семьи. В эссе на тематику онлайн-аватаров 2013 года он предугадает время, когда мы сможем загружать собственную персона в искусственную здравомыслящую симуляцию нас самих, которая сумеет орудовать независимо от нас и даже остается опосля нашей погибели.

    Какого рода ответственность мы сможем возложить на этих смоделированных граждан? Хотя мы с подозрением относимся к ожесточенным компьютерным играм, никто серьезно и не полагает убийством подрыв виртуального нападающего. Но уже и не абсурдно воображать, что в один прекрасный момент смоделированные люди будут существовать, также владеть в некой степени автономией и сознанием. Почти все философы полагают, что ум вроде нашего и не неукоснительно обязан храниться в паутине нейронов нашего головного мозга, а уж мог бы существовать в различного рода вещественных системах. Ежели они правы, нет никаких обстоятельств предполагать, посему довольно массивные компы и не могли бы хранить сознание в собственных микросхемах.

    Убьете цифровую муху?

    Сейчас почти все нравственные философы пробуют осмыслить этику конфигурации людского населения и задаются вопросцами вроде этих: какова стоимость людской жизни? Какого рода жизнь мы обязаны стремиться сформировать? Сколько приоритеты мы обязаны вкладывать в людское обилие? Однако когда речь входит о этике воззвания с моделируемыми сущностями, и не вконец известно, стоит нам опираться на те самые логику и интуицию, кои мы применяем в нашем мире из плоти и крови. Глубоко в душе мы ощущаем некорректным убивать собаку либо даже муху. Однако будет ли отключение фотомодели головного мозга мухи — либо человека — убийством? Когда «жизнь» воспринимает новейшие цифровые формы, наш свой эксперимент все больше и не может выступать надежным нравственным спутником.

    Эдриан Кент, физик-теоретик из Кембриджского вуза, решил учить эту лакуну в нравственных рассуждениях. Представим, мы научились эмулировать людское сознание на персональном компьютере недорого и ординарно, пишет он в одной из статей. Нам бы хотелось отдать этому виртуальному существу зажиточную и полезную среду для общения — жизнь, которую стоило бы прожить. Может быть, мы могли бы проделывать этакое с реальными людьми, сканируя них головной мозг в мелких деталях и воспроизводя них на персональном компьютере. Можно предположить, как только аналогичная разработка «спасает» граждан от летального болезни; некие трансгуманисты лицезреют в этом путь к бессмертному сознанию.

    Конечно же, все это же возможно и несбыточной мечтой — однако давайте допустим оборотное. Сейчас давайте достанем комплект утилитарных нравственных принципов, представленных Джереми Бентамом в финале 18 века и потом уточненных Джоном Стюартом Миллом. Беря во внимание все происшествия, рассказывал Бентам, мы обязаны стремиться нести наибольшее счастье (либо «полезность») как только можно наибольшему числу граждан. Либо, выражаясь словами Милла, «действия оправданы пропорционально тамошнему, как они несут счастье, не оправданы, ежели они приводят к отсутствию счастья».

    У принципов неплохого поведения существуют не мало критиков. К примеру, как только мы можем мерить либо ассоциировать типы счастья — взвешивая приоритет любви бабушки, к примеру, на одних весах с восхищением виртуозным концертным пианистом? «Даже ежели вы желаете воспринимать утилитаризм всерьез, вы и не понимаете, какие свойства, кои вы вносит в расчеты, вправду имеют значения», разговаривает Кен. Все же, большая часть систем верований сейчас по дефлоту признают, что моральный компас, указывающий в сторону заглавного счастья, совершенно точно наиболее предпочтителен, чем тамошний, который глядит от него.

    По сценарию Кента, ежели истекать из утилитарных  побуждений, может появиться воззрение,что мы вынуждены двигаться вперед и умножать наших смоделированных, либо симулированных, созданий — назовем них симами — без ограничений. В действительном мире этакое неконтролируемое деторождение имеет явные недочеты. Люди будут мучиться, чувственно и экономически, имея огромную семью; перенаселение уже оказывает давление на глобальные ресурсы, и т.д.. Однако в виртуальном мире этаких лимитов может не быть. Можно сделать утопию с практически и не консервативными ресурсами. Посему же, в этаком случае, нельзя сделать столько миров, сколько может быть, и наполнить них веселыми симами?

    Наша интуиция дает подсказку ответ: однако для чего? Возможно, сознательный сим просто и не будет иметь этакий же внутренней приоритеты, как только человек из плоти и крови? Эту идея высказывает Майкл Медери, профессионал по философии сознания и этике виртуальной действительности из Вуза Тулейн в Новейшем Орлеане, и полагает, что к ней стоит ли отнестись всерьез.

    «В жизни человека существуют нереальный элемент, который принуждает нас задавать традиционные философские вопросцы по типу: посему существуют что-то, а уж и не ничего? Существуют ли смысл в жизни? Вынуждены ли мы жить по чести?», разговаривает он. «Симулированный ум мог бы задаться таковыми вопросцами, однако с нашей точки зрения они будут глупыми, так как это же мы решили его изобрести».

    Некие философы полагают, что и мы сами можем быть аналогичными симулируемыми созданиями. Этакую вероятность мы просто и не можем исключить, однако все же считаем эти вопросцы осмысленными. Потому можно существовало бы а также представить, что и симы имеют право задаваться вопросцами.

    Кент опять задает вопросец: как только будет вернее — создать популяцию схожих созданий либо же совсем различных? Явно, наиболее отлично существовало бы производить схожих созданий — довольно инфы о одном, дабы сделать N таких. Однако наши инстинкты дают подсказку нам, что в многообразии существуют смысл и приоритет. И посему, увлекательно, ежели нет обстоятельств предполагать, что N различных особей будут счастливее, чем N схожих.

    Подход Кента состоит в том, что различные жизни лучше пары копий одной. «Я и не могу избавиться от мысли, что вселенная с млрд независящих схожих эмуляций Алисы будет наименее увлекательной и высококачественной, чем вселенная с млрд различных индивидов», разговаривает он. Он именует это же понятие неполноценностью репликации.

    Ежели анализировать космос, населенный млрд Алис, стоит вообщем твердить о одной жизни, размноженной не мало раз, либо же мы говорим о одной жизни, всераспространенной на огромном количестве миров. Из сего может следовать, что огромное количество Алис в схожей среде будут иметь приоритеты и не все больше, чем одна. Этот сценарий он именует бесполезностью репликации. «Я склоняюсь к этому мнению», разговаривает Кент, признавая, вобщем, что и не может определить неоспоримого аргумента в его защиту.

    Мысленный опыт Кента затрагивает несколько древних тайн нравственной философии, кои ни разу и не были разрешены. Британский философ Дерек Парфит, который погиб в минувшем году, разглядывал них в собственной монументальной работе над персоной и «я», «Причины и личности» (1984). Парфит размышлял над таковыми вопросцами, к примеру, сколько граждан обязано быть вообщем, и все время ли будет морально предпочтительнее прибавлять жизнь, которую стоит ли прожить, в суету мира, когда нам выпадает вероятность.

    Даже ежели вы примете утилитарную точку зрения, будет неполадка поиска максимального счастья для максимального цифры: двоякие аспекты производят двусмысленность. К примеру, представьте, что у нас существуют контроль над тем самым, сколько граждан живет во всем мире с конечными ресурсами. Можно существовало бы поразмыслить, что обязано быть некоторое наилучшее число граждан, которое (в принципе) дозволит применять ресурсы лучшим образом, дабы обеспечить счастье и благоденствие для любых. Однако разве в этакий утопии и не нашлось бы пространства для очередного человека? Разве и не существовало бы приемлемо сократить счастье любых на капельку, дабы обеспечить очередную счастливую жизнь?

    Неполадка в фолиант, что у этакого процесса нет финала. По мере увеличения цифр доборное счастье новеньких жизней может перевесить издержки тамошних, кто уже живой. В итоге, разговаривает Парфит, вы приходите к «отвратительному выводу»: к сценарию, в каком топовым результатом будет раздутое население граждан, кои безвыходно злосчастны, однако в каком предпочтительнее, чем если б и не существовало никакой жизни вообщем. В совокупы них небогатые клочки счастья составляют все больше, чем сумма маленького цифры от всей души счастливых обывателей. «Мне тяжело принять этот вывод», писал Парфит, однако можем ли мы оправдать этакий подход? Кент и не знает. «Я и не знаю, может ли быть какое-нибудь взвешенное решение по безобразному умозаключению», разговаривает он.

    В корне сего вопросца покоится то, что Парфит именовал «проблемой неидентичности»: как только мы можем размышлять правильно об вопросцах обеспокоенных индивидов, ежели само них существование находится в зависимости от выбора, который мы делаем (вроде поиска пространства для «еще одного»)? Взвесить достоинства и минусы, кои умеют воздействовать на отдельную персона, зависимо от общеустановленных нами решений, в принципе, и не так и мудрено. Однако ежели воспринимать во внимание вероятность тамошнего, что этот персонаж мог ни разу не существовать, мы уже и не знаем, как только посчитать. По сопоставлению с банкротом либо небытием что угодно будет выигрышем, потому можно морально оправдать даже самые худшие сценарии существования.

    В данной игре в утилитарную популяцию еще есть один максимально странноватый сценарий. Что, если б существовали люди с этакий объемной потребностью в счастье, что добивались бы от остальных все больше, чем те самый умеют дозволить дать? Южноамериканский философ Роберт Розик именовал этакое производство «утилитарным монстром» и раскритиковал его в собственной книжке «Анархия, правительство и утопия» (1974). По словам Нозика, эта картинка «потребует от любых нас жертв в угоду монстру для увеличения общей полезности». Большинство книжки Парфита существовала попыткой — безуспешной напоследок — сбежать как только от плохого вывода, эдак и от утилитарного монстра.

    Сейчас давайте вернемся к виртуальным мирам Кента, тотальным симов, и его принципу плохой репликации — когда определенное число различных жизней стоит ли все больше, чем этакое же число схожих. Может быть, это же дозволит нам избежать плохого вывода Парфита. Невзирая на то, что Лев Толстой произнес об неравенстве злосчастных семей сначала «Анны Каренины» (1878), кажется, что неограниченное количество злосчастных жизней будет практически идиентично в них темной печалься. Как следует, них нельзя будет скомплектовать и по каплям прирастить массовое счастье.

    Однако определенно эдак же неполноценность репликации потворствует утилитарному монстру — по определению, он обязан быть ни на что непохожим, а уж означает, наиболее «стоящим», в сопоставлении с неминуемым сходством жизней, кои его питают. Этакое решение нас а также и не удовлетворяет. «Было бы ладно, если б люди как-нибудь все больше думали о этих вопросах», признает Кент. «Я в неком недоумении от них».

    Для южноамериканского либертарианского экономиста Робина Хэнсона — доктора экономики в Институте Джорджа Мейсона в Вирджинии — эти раздумия являются и не столько мысленными тестами, сколько пророчествами грядущего. Его книжка «Эпоха Эм» воображает сообщество, в каком все люди загружают свое сознание в персональном компьютере, дабы прожить жизни в образе «эмуляций» (и не симов, а уж эмов). «Миллиарды этаких загрузок могли бы жить и ишачить в одном многоэтажном здании, и пространства хватило бы всем», пишет он.

    Хэнсон тщательно разглядел, как только могла бы ишачить такова экономика. Эмы умеют быть хоть какого объема — некоторые из их будут максимально миниатюрными — и время для их может идти по-другому в сопоставлении с людьми. Будет тщательное наблюдение и малеханькая заработная плата, однако эмы умеют избавиться от этих страданий, выбрав жизнь без работы. (Хэнсон полагает, что мы уже можем жить в этаком мире).

    Этот сценарий допускает вероятность дублирования себя самого, так как ум уже был перенесен на персональный компьютер, потому производство копий будет довольно-таки примитивным. Хэнсон разговаривает, что неполадка идентичности в этаком случае размывается: дубликаты — это же «один и этот же человек» вначале, однако мал-помалу них идентичность расползается, когда они начинают жить отдельно.

    Хэнсон подразумевает, что дублирование граждан будет не совсем только вероятным, да и желательным. В будущий век эмов люди с в особенности ценными интеллектуальными возможностями будут «загружаться» огромное количество раз. И вообщем, люди захочут предпринять несколько копий себя в любом случае в качестве одной из форм страхования. «Они умеют предпочесть избыточность в своей имплементации, дабы убедиться, что сумеют пережить внезапные катастрофы», разговаривает Хэнсон.

    Однако он и не задумывается, что они предпочтут сценарий Кента о схожих жизнях. Эмы «не будут придавать особенной приоритеты проживанию одной и той самой же жизни в различное время и различных пространствах. Они будут вкладывать приоритет в огромное количество копий, так как эти клоны сумеют ишачить либо разговаривать с иными. Однако такова работа и взаимоотношения будут добиваться тамошнего, дабы любая копия существовала причинно независима, а уж них истории переплетались зависимо от задач либо как только у партнеров».

    В любом случае, эмам надо будет биться с моральными трудностями, переоценить кои мы пока что и не в состоянии. «Я и не думаю, что нравственность, которая возникла у граждан, является довольно общей либо надежной, дабы предлагать уверенные ответы на аналогичные ситуации, кои эдак далеки от «опыта» наших предков», разговаривает Хэнсон. «Я прогнозирую, что эмы будут иметь огромное количество различных конфликтующих воззрений касательно этаких вещей».

    Эмы, симы и наше виртуальное будущее

    Ныне все это же может звучать максимально удивительно, как будто апокрифические средневековые беседы о ангелах, танцующих на носочках. Сможем ли мы когда-нибудь сделать виртуальную жизнь, которая будет похожа на настоящую вообщем? «Не думаю, что кто-то сумеет уверенно сообщить, может быть это же либо нет», разговаривает Кент, частично так как «у нас нет неплохого научного мнения об сознании».

    Даже ежели и эдак, технологии двигаются вперед, и эти вопросцы остаются открытыми. Шведский философ Ник Бостром из Колледжа грядущего человека, утверждал, что вычислительная мощность, относительно доступная «постчеловеческой» нации, дозволит с легкостью симулировать созданий, кои живут во всем мире и чувствуют его этаким же действительным, как только и мы собственный. (Бостром а также полагает, что мы могли бы жить в этакий симуляции). Однако вопросцы об фолиант, как только нам сформировывать популяцию этаких миров, воображают «настоящую проблему для программистов, ученых и законоделов грядущего, хоть не настолько отдаленного», разговаривает Кент.

    У сценария Кента уже умеют быть последствия для настоящего мира. Аргументы об максимизации пользе и неполадка неидентичности появляются в обсуждениях об продвижении и предотвращении людского зачатия. Когда следует отрешаться от зачатия в случае риска, к примеру, развития отклонений у подростка? Ни один из новеньких способов и не гарантирует полную сохранность и ни разу и не гарантировал, однако ЭКО ни разу бы и не стали выполнять, если б это же существовало неотклонимым условием. Подразумевается, что такова техника обязана соблюдать конкретный порог риска. Однако утилитарный подход оспаривает эту идея.

    А уж что, если б новейший способ вспомогательного размножения имел бы скромный риск возникновения маленьких изъянов при рождении — например, родимых пятен? (Это же настоящий аргумент: рассказ Натаниэля Готорна 1843 года повествует о алхимике, который пробовал,  с фатальными последствиями, устранить метку со собственной супруги, привел в пример совет по биоэтике США в 2002 году). Тяжело сообщить, что люди, отмеченные этаким пятном, будут ужаснее остальных и потому и не обязаны приниматься алгоритмом во внимание. Однако где провести черту? Когда недостаток при рождении предпочтительнее совсем и не воплощать в жизнь?

    Некие упоминали эту проблему, выступая в защиту клонирования человека. Будут ли угрозы, этакие как только соц стигма либо искаженные родительские мотивы и ожидания, перевешивать достоинства предоставления жизни. Кто мы этакие, дабы выполнять выбор за клонированного человека? Кем мы будем, ежели будем выполнять этот выбор перед началом тамошнего, как только человек вообщем будет существовать?

    Аналогичные рассуждения, по-видимому, просят от нас богоподобных решений. Однако феминистичный наблюдающий мог бы поразмыслить, что мы стали жертвой одной из версий фантазии Франкенштейне. То есть, разве это же и не горстка мужиков мечтает мыслью наконец начать фабриковать граждан, когда дамы занимались сиим сызвека? Чувство новизны, которое приводит к возникновению любых этих споров, имеет патриархальный налет.

    Даже ежели эдак, перспектива виртуального сознания поднимает очень свежайшие и интереснейшие этические вопросцы — кои, по воззрению Кента, принуждают нас оговаривать интуитивную приоритет, которую мы помещаем в жизнь и демографию. Позарез мудрено узреть мощный аргумент в пользу тамошнего, что определенное количество различных жизней будет нравственно предпочтительнее того же цифры схожих. Посему же мы эдак думаем? Как только нам избавиться от предубеждений?

    Можно существовало бы сообщить, что воспринимаемая гомогенность в человечьих населениях разъедает способность к эмпатии и этическим рассуждениям. «Безликая» масса, которой противоборствует индивидум — привычный штамп, который вызывает чувство героизма. Однако это же и не неукоснительно адекватно.

    Возможно, у нас существуют эволюционное омерзение к однообразным индивидумам, в особенности ежели учитывать, что генетическое обилие населению обеспечивает ее выживание? Ординарно вспомяните киноленты про схожих близнецов либо клонов — это же и не все время приятно смотрится. Смотрится даже устрашающе. В 1919 году это же чувство Зигмунд Фрейд связал с мыслью злого двойника (доппельгангера). И ежели в случае с схожими близнецами это же гораздо можно осознать, сотка «идентичных» персонажей будет высмотреть страшно.

    И не похоже, что мы столкнемся с армиями дубликатов в последнее время, в действительном либо виртуальном мире. Однако приоритет мысленных тестов состоит в том, что они предлагают для вас новейший метод осмыслить вопросцы сего мира. Воображая этику наших взаимоотношений к симам, мы раскрываем шаткую либо и не существующую логику, которую используем подсознательно, взвешивая нравственную приоритет нашей своей жизни.

    А уж сейчас убьете цифровую муху? Поведайте в нашем чате в Телеграме.